Дверь в самом деле открылась вовнутрь.

Опешивший Литтлмен остановился на пороге, стараясь хоть что-нибудь разглядеть в полутьме дома.

Возле фанерной этажерки со старыми газетами и журналами таинственно блеснуло зеркало. Края его обрамляла то ли черная ткань, то ли черная бумага.

«Хозяин или хозяйка, по-видимому, умерли, — подумал Литтлмен, — а дом пустует. Нищих и бездомных юнцов в маленьком городке нет, вот развалюха и пустует».

— Это не траурный креп, мистер.

Дребезжащий старческий голос исходил откуда-то из угла, загороженного здоровенным буфетом.

— Это паутина и пыль. Обычная старая пыль.

Глаза наконец привыкли к полутьме, и Литтлмен заметил в углу старика. Тот громоздился в кресле, такой же огромный, как и его буфет. Лицо и руки старика в скудном вечернем свете выглядели бледно-голубыми.

— Артрит, — пояснил старик, будто сам увидел себя со стороны. — Воспаление суставов. Я уже лет восемь не выхожу из дому.

— Простите, мистер.

— Ноубоди,

— Простите, мистер Ноубоди. Я шел по улице и совершенно случайно решил… Словом, я подумал, — начал было оправдываться Литтлмен, но старик перебил его:

— Вы услышали крики, да?

— Нет, я ничего не слышал.

— По вечерам страх и одиночество бегают по дому, будто жирные крысы, — сказал старик. — Хватают меня за руки, грызут ноги. Не бойтесь, я не сумасшедший… Самому с собой разговаривать противно, но вот когда в книге попадается красивое местечко, я читаю его вслух, иногда даже кричу. Я люблю красивые слова и выражения. Кстати, как вас зовут? Я никогда не видел вас раньше.

— Литтлмен.

— Вот видите. Вы — человек. Пусть маленький, но человек. А я, судя по фамилии, вообще никто. Тля. Зеленая тля на вечнозеленых листьях жизни.

— Зачем вы так, мистер Ноубоди?

— Я знаю жизнь и потому жалею вас.